Когда соборы были белыми. Путешествие в край нерешительных людей - Ле Корбюзье

скучно, есть время понаблюдать. В ресторане роскошного отеля царит благоговейная тишина. Напротив меня сидят три деловых человека, наверняка инженеры. Каждые пять минут кто-нибудь из них произносит одно слово. Молчание и пережевывание. У всех троих красивые лица, свойственные их национальности: вдумчивые, уверенные, решительные. Пожилой, молодой, среднего возраста. Обед подходит к концу. Кофе. Молчание. Затем, после долгой паузы, начинается разговор. Они наверняка говорят о своих изобретениях, однако без страсти или волнения. Они пережевывают слова, говорят вполголоса, вдумчиво. Я бы даже сказал, они будто бы находятся под впечатлением от какого-то церковного таинства. Эти мужчины покорили меня своими прекрасными лицами. Я думаю: что за серьезная и значительная страна! Когда подобные люди проявляют к чему-то внимание, они уже не должны ослабить хватку. Но зато, если они действительно счастливы в своем спокойствии, они еще не вкусили радостей мысли – не той мысли, что представляет линию поведения, этику (она у них, безусловно, есть), но мысли живучей, деятельной, которая содержит радости цветущего луга.

Несколькими днями ранее меня пригласили позавтракать к себе в клуб нью-йоркские инженеры. Наблюдения того же рода. Проследив за их взглядами, я еще раз осознал, что половой вопрос существует. Глаза у них поразительные. Впрочем, одна реплика просветила меня: «Селитра понижает половое влечение, солдатам американской армии ее каждый день дают по ложке».

Отношения между мужчинами и женщинами. Труд инженеров, hard labour в Сити, градостроительное преступление чудовищно протяженных городских регионов. Повседневная жизнь, неудавшаяся из-за расшатанности машинной эры. Я начинаю изрекать четкие формулировки: семейный очаг угас. Зачастую американцы-горожане говорят: «Мы жертвы комплекса неполноценности…» Проклятые трехсотметровые небоскребы!

Завершение нашей трапезы прошло спокойно, в молчании, в раздумьях. Но сердце каждого из нас, возможно, билось неровно.

6

Мистер Альберт К. Барнс [72] из Филадельфии

А вот сердце мистера Альберта Барнса, полагаю, бьется ровно, в ритме военного оркестра, с корнет-а-пистонами, тарелками и большими барабанами.

В 1922 году на Монпарнасе только о нем и говорили. Болтали даже, будто художники ночевали на коврике перед дверью его гостиничного номера, чтобы наутро наверняка его не пропустить и повстречаться с ним. Он возникал, подобно сверкающей хвостатой комете, приезжая из США, где владел предприятиями по производству фармацевтических товаров. Он покупал современное Искусство! Он, кстати, прислушивался к советам, в частности к мнению Поля Гийома [73]. Свое собрание он, разумеется, назвал Barnes Foundation [74] и построил для него в Филадельфии настоящий дворец. Это событие наделало много шума. Там, в США, сегодняшнее искусство признано! По правде говоря, мистер Барнс составил ядро своей коллекции из произведений, ставших уже на тот момент (время летит так быстро!) беспроигрышными. Сезанн, Ренуар и Матисс. А мы так и видим те дни, когда наши Академики в Париже взъярились против Сезанна – как никакой другой художник, подвергшегося нападкам! Он отважился выступить вперед. Я не могу привести подробностей этого дела, и вот почему.

Когда в Музее современного искусства мне вручили маршрут моей поездки, я, увидев, что там отмечена Филадельфия, воскликнул: «О, я увижу коллекцию Барнса». – «Вы слишком самонадеянны; нельзя быть уверенным, что вас там примут! Во всяком случае, напишите, да вдобавок постарайтесь польстить хозяину, он очень придирчив и суров». Я удивился, мне казалось, я имею право на этот визит, потому что в 1919 году я создал и возглавил журнал Esprit nouveau, который вел борьбу – и серьезную борьбу – за сегодняшнее искусство.

Во второй половине дня я прибываю в Филадельфию; в пятницу вечером, восьмого ноября, у меня встреча в l’Art Alliance: на следующий день в два часа пополудни я возвращаюсь в Нью-Йорк. Из Нью-Йорка я отправил мистеру Барнсу почтительное письмо. Я прошу своих хозяев из l’Art Alliance сделать всё возможное, чтобы мистер Барнс принял меня утром в субботу. Их лица мрачнеют. «Вам ни за что не удастся!» – «Тогда я сейчас позвоню!» – «Номер телефона мистера Барнса засекречен. Но наш ночной охранник, который заступает сегодня в девять вечера, – протеже мистера Барнса; он попытается оказать вам содействие». В полночь мне сообщают, что тот не отважился на такую авантюру. «Ладно, – подумал я, – мой интерес касается художников, моих друзей или учителей; современную живопись я знаю; не будем отчаиваться, братья мои, а главное, не будем больше об этом говорить; слишком это глупо!»

Наутро я нахожу в своей почте послание от мистера Барнса, написанное по-французски:

«В ответ на Ваше письмо ставлю вас в известность, что Вы можете посетить галерею во вторник, 12 ноября, с полудня до четырнадцати часов. Это разрешение не относится ни к кому из членов Art Alliance Филадельфии. Примите мои заверения в почтении.

Подпись: Альберт Барнс».

В ответ я отправил письмо со следующим возражением:

«Я бесконечно преисполнен счастьем и гордостью. Однако к величайшему моему сожалению у меня нет никакой возможности ждать четыре дня перед дверью Barnes Foundation. Будьте милостивы извинить мою невежливость по отношению к Вам.

Основатель журнала Esprit nouveau, который в 1919–1925 годы сражался за художников, которых Вы покупаете».

Уже в Нью-Йорке я получил любезный ответ, на сей раз напечатанный на машинке и не подписанный (мне сказали, что мистер Барнс не говорит по-французски).

Альберт К. Барнс

Мерион, Филадельфия

12 ноября

«Мэтр Корбо [75] по прозвищу Ле Корбюзье,

До меня дошли слухи, будто в минувшую пятницу Вы сильно напились на вечеринке Союза колбасников Филадельфии; полагаю, что Вы по-прежнему пребывали в состоянии глубокого опьянения, когда нацарапали мне свою писульку. Во всяком случае теперь Мэтр Корбо знает, что Мэтр Ренар не испытывает почтения ни к паяцам, ни к Союзу болванов, который их нанимает. Следовательно, Ваши извинения адресованы мне ошибочно: Вам следует просить прощения у Жана де Лафонтена – за извращение его басни в том плане, будто Мэтру Корбо взбрело в голову играть роль Мэтра Ренара.

Мэтр Ренар по прозвищу Альберт К. Барнс, еще прежде (в